Наутро после Хеллоуина Избушка выглядела, как выглядит любой дом после праздника: никто толком не помнит, что было, но улик полно.
Простыню с Ждуна сняли. Ждун, кажется, немного расстроился. Ему понравилось быть страшным.
Корти стояла над тыквой.
Тыкву тогда всё-таки нашли. Где, никто так и не понял. Может, Вадик расстарался, может, сама пришла на запах абсурда — она же праздничная. Ля прорезал ей глаза, рот с зубами, засунул внутрь свечку. Всю ночь тыква сияла на окне и пугала лес. Лес держался.
Теперь тыква была мёртвая. И пахла.
— Продукт перевели, — сказала Корти таким голосом, будто читала некролог.
— Почему перевели?
— Потому что теперь это светильник. С зубами. Что с ней делать? Помыть и в кашу? На оладушки?
Под столом что-то шевельнулось. Тузик. Он лежал, положив морду на лапы, и делал вид, что спит. Но уши у него при слове «каша» встали сами собой. Каша для Тузика не еда, а судьба. Из-за неё он когда-то перестал быть тараканом.
Кицаца взяла тыкву, повертела. Заглянула внутрь, как в колодец.
— Пирог.
— Пирог?
— Тыквенный. Хеллоуин же. Будем последовательны.
— Она подгорела.
— Чуток. Вот тут только. — Кицаца поскребла ногтем. — Это даже не гарь. Это характер.
Корти понюхала тыкву и поморщилась.
— Она свечкой воняет.
— Попахивает.
— Воняет. Потому что кто-то, — тут Корти сделала паузу, в которой этот кто-то должен был устыдиться, — взял ароматизированную свечку. Кицаца, у нас будет пирог со вкусом спа-салона.
— Ну так ваниль же.
— И что?
— Ну и вот. В пирог всё равно ваниль кладут. Значит, она уже с приправой. Тыква-полуфабрикат. Самоприправляющаяся. Ля надо патент дать.
Корти открыла рот, закрыла и опять открыла. Возразить было нечего, и это бесило её сильнее всего.
Кица сидела на стуле рядом с Кицацей и смотрела на тыкву с большим интересом. Тыква пахла едой, свечкой и приключением. Для енота это три лучших аромата на свете, и непонятно, какой главнее.
Кошак лежал на подоконнике, на теплом месте, где ночью дежурила тыква. Место он занял сразу, как она освободила. По-кошачьи поза читалась однозначно: «Кабачок ушел, тыква сгорела, власть переменилась, кормите».
Кицаца положила тыкву в раковину. Постояла. Посмотрела в окно.
Там был лес. Осенний, мокрый, холодный.
— Слушай, — сказала она. — А наши как там?
— Кто наши?
— Зверинец. Психолесье. Они ж летом на поляне сидели. А сейчас вон что. Не мёрзнут? Мотаются там по лесу.
Корти посмотрела в окно тоже. Ей сразу стало тревожно. Она вообще тревожится легко, это у неё не дефект, а настройка по умолчанию.
— Ну они же звери. У них шерсть. Перья. Им положено.
— Положено. — Кицаца кивнула. — Но как-то неловко. Мы же их однажды пустили. А потом что, выдворили?
— Никто их не выдворял. Они сами ушли. На луг. Потому что тесно было.
— Летом ушли. А сейчас не лето.
Под столом Тузик тихо перевернулся на другой бок. Подслушивать удобнее, когда хорошо лежишь.
— Получается что, — продолжила Кицаца, — Светка с Вадиком важнее какого-то там Лося?
— И Джени, — сказала Корти.
— И Джени.
— Ну… может, и да. Они же люди.
— А я ведьма.
Корти промолчала. С этим не поспоришь, это просто факт, справочный.
— У нас тут Избушка или где? — Кицаца развела руками. — Мы можем быть странными. Это вообще наша основная функция. Надо просто объяснить. Они ж и так почти со всеми знакомы.
— Ну…
— И кто там вообще в Психолесье. Пару птичек. Несколько мелких зверушек. Подумаешь. Пингвин у нас и так в доме живёт. Козёл Иван тоже. И ничего, никто не жалуется.
— Козёл Иван жалуется.
— Козёл Иван жалуется на всё, это не считается.
Корти задумалась. Начала загибать пальцы.
— Крысу никто не заметит. Мало ли какие крысы по полу бегают. Ёжика тоже. Улитку тем более, её вообще никто никогда не замечает, она даже сама себя не замечает. Сова… Ну сова. Залетела в окошко, как мотылёк на свечку. Бывает.
— Вот видишь.
— Но Лось.
Пауза.
— И Олень.
Ещё пауза.
— Они больше Козла, — тихо сказала Корти. — Сильно больше.
Кицаца вздохнула.
— Ладно. Объясняться таки придётся.
В этот момент на кухню вошёл Вадик. Вадик всегда входит на кухню в тот момент, когда там решается его судьба. Чутьё.
Он открыл холодильник, посмотрел внутрь. Закрыл. Посмотрел на тыкву в раковине. Посмотрел на Кицацу с Корти. Понял, что что-то не так, но что именно, пока не понял.
— Вадик, — сказала Кицаца. — У нас завтра гости.
— Окей.
— Слегка необычные.
— Окей.
— Развлекать не надо. Они сами по себе. Просто не удивляйся, если увидишь тут, например, Оленя. Или Лося.
Вадик подумал.
— Это к вам?
— Нет. Это вот к Козлу. К Кошаку. К остальным. Хвостатым и лохматым.
Кошак на подоконнике приоткрыл глаз, мол, да, ко мне. Записывайте.
Вадик ещё подумал.
— А в обморок падают?
— Кто, лоси?
— Ну… те, кто их видит.
Кицаца с Корти переглянулись.
— Да вроде не замечали.
— Ну и ладно тогда. — Вадик пожал плечами и опять открыл холодильник. — Спасибо, что сказали. Делов-то.
Он достал что-то из холодильника, понюхал, положил обратно.
— А Светке вы скажете? Или мне?
— Скажи ты.
— Окей.
Вадик ушёл. Светке он, конечно, не скажет. Не со зла, просто так устроен: информация попадает в Вадика и тихо оседает на дно, как в уютной черной дыре
Поэтому Светка завтра будет в шоке. Минуты две — ровно столько нужно, чтобы дойти от двери до рогов Оленя и начать его чесать.
Сверху, с чердака, свесилась Джени.
— Я всё слышала. Лоси?
— Лоси.
— Олени?
— Тоже.
Джени подумала. Джени вообще ко всему относится философски, с высоты чердака, где мир кажется мельче и понятнее.
— А они что-нибудь мыть будут?
— Вряд ли.
— А, ну тогда вообще без проблем.
И исчезла обратно.
Кицаца повернулась к Корти.
— Видишь. Объяснились.
Корти посмотрела на тыкву в раковине.
— А пирог?
— Пирог будет. С ванилью. Уже встроенной.
Под столом Тузик тихонько вздохнул. Он рассчитывал на кашу. Но пирог, в принципе, тоже ничего.
