В Избушке было утро. Не настоящее ещё — то самое, которое только примеряется к миру. Когда ночь уже устала, но день ещё не подписал бумаги о вступлении в должность.
На кухне стояла кружка.
Не просто кружка, а та самая — из которой пьют только в «между».
Не чай. Не кофе. А состояние.
Кружка была тёплая.
Хотя в неё уже давно ничего не наливали.
На подоконнике сидел Кошак.
Смотрел в окно так, будто лично отвечал за рассвет.
Иногда ему казалось, что если отвернуться — солнце не выйдет. Поэтому он терпеливо дежурил.
Плед Паша лежал на диване и ворчал во сне.
Ему снилось, что его опять засунули в стирку вместе с какими-то носками без внутреннего мира.
А в углу кухни стоял Чайник Борис.
Не кипел.
Просто думал.
— Знаешь, — сказал он вдруг кружке, — мне кажется, люди зря считают, что утро начинается с будильника.
Кружка сонно звякнула боком.
— А с чего?
Борис долго молчал.
Даже пар не выпускал.
Потом тихо ответил:
— С того момента, когда кто-то решает остаться.
Ещё на один день.
Кошак навострил ухо, но сделал вид, что не слушает.
У котов вообще сложные отношения с нежностью.
За окном шевельнулся серый свет.
Робкий.
Как будто тоже сомневался, стоит ли сегодня приходить.
И тут скрипнула дверь.
На кухню вошла ведьма.
Лохматая.
С лицом человека, который во сне спорил с жизнью и почти победил.
Постояла.
Посмотрела на всех.
На кружку.
На чайник.
На кота.
На неубранный стол.
На мир.
И сказала:
— Ну что, живём?
— Аха, — буркнул Плед из комнаты.
— Мрр, — подтвердил Кошак.
Чайник ничего не сказал.
Но внутри у него тихо начала нагреваться вода.
Мир от этого не чинится.
Но и не расползается.
Его кто-то держит.
Иногда чайник.
Иногда кот.
Иногда человек, который всё-таки пришёл на кухню.
А за окном утро наконец решилось случиться.
